15 Июля 2024
В избранные Сделать стартовой Подписка Портал Объявления
Интересное
Наши земляки: Девочка в степи
04.07.2020
Предлагаем вашему вниманию воспоминания израильской землячки, уже знакомой вам Юлии Систер. Для тех, кто не читал регулярно еженедельник «Еврейское местечко» и сайт Dorledor.info, напомним, что она – дочь известного врача, научный работник, занимается изучением зарубежного русскоязычного еврейства, к которому относимся и мы. Публикуется с незначительными сокращениями.
 
Я пытаюсь вспомнить свое детство до начала войны, которая для моей семьи началась 22 июня 1941 года «ровно в четыре часа». Мы жили в Кишинёве. За год до войны, 28 июня 1940-го, Бессарабию присоединили к Советскому Союзу. В тот день на улицах города было особенно многолюдно. Никто не мог оставаться равнодушным к столь неординарному событию: власть сменялась на глазах. Горожане толпились на главных улицах, выглядывали из ворот и открытых настежь окон. Мы с мамой стояли у парадного входа, а мимо нас проходили военные. Один из красноармейцев заметил меня, поднял на руки и подбросил, мне это очень понравилось, и я весело засмеялась. Он сказал «расти большой» и зашагал дальше.
 
Помню старый парк с раскидистыми деревьями, ухоженными клумбами, c фонтаном и цветочной оранжереей; по его аллеям я часто гуляла с другими девочками и бонной. На углу нашей улицы стояли пролётки, запряжённые лошадьми. Мне нравилось наблюдать за ними: кони все время как бы кланялись. Я думала, что они со мной здороваются, кланялась им в ответ и говорила:
– Здравствуйте, здравствуйте…
 
 Во дворе нашего дома, как и во всём городе, было очень зелено – клён и каштан, вишнёвые деревья, слива и абрикос, кусты сирени и множество цветов создавали в нём неповторимый уют. Особенно хороша была акация; когда она зацветала в мае, то аромат ее цветов распространялся и проникал через открытые окна в комнаты. Под этой акацией мы стояли, выбежав из дома во время страшного, разрушительного землетрясения, случившегося осенью 1940 года. Когда мы возвратились из эвакуации, то издалека увидели, что дерево уцелело – так акация первой встретила нас, и мы тут же почувствовали, что вернулись домой.

 22 июня 1941 года у моей мамы был день рождения. Но ночью летали самолёты, были слышны взрывы снарядов, всё гудело и сотрясалось. Папа сказал: «Это война». Авианалёты на город происходили ежедневно. Во время бомбёжек мы вместе с соседями, как и многие горожане, прятались в глубоком погребе во дворе. В таких погребах в те годы было принято хранить продукты, теперь же мы проводили здесь многие часы. Так прошли первые дни войны. Но стало очевидным, что далее оставаться невозможно и нужно бежать от нацистов. Мы оставили Кишинёв за семь дней до оккупации города, доехали до Тирасполя, что в 70 километрах от него, долго не могли выбраться дальше; здесь у меня украли пальто, еще какие-то вещи. Тогда взрослые установили ночные дежурства – кто-то из них не спал, следил за вещами. Я же не выпускала из рук доверенный мне папин врачебный саквояж, с которым он обычно ходил к своим пациентам.

Следующая запомнившаяся мне остановка – Таганрог, где я впервые увидела море. Мы продолжали продвигаться дальше на Восток, в пути нас часто бомбили. В такой обстановке наступил мой день рождения, и я даже получила подарок – небольшой упругий мяч, который хранила всю жизнь, с ним в детстве играла и моя дочка. И вот, наконец, мы оказались на Волге. Сначала мы были в самом Сталинграде. Помню полнейшую темноту вечером и ночью на улицах – светомаскировка соблюдалась очень хорошо. Но в городе оставаться было опасно: фронт стремительно приближался. Нас, эвакуированных, решили переправить через Волгу на пароходах, которые нещадно бомбили гитлеровцы. Не всем суждено было переплыть реку, но бомба пролетела мимо, и наш пароход благополучно причалил к противоположному берегу Волги, конечному пункту нашего вынужденного путешествия. На этом же пароходе находилась большая группа цыган, которые тоже убегали от фашистов. Мне запомнилось, как задорно танцевали и пели их дети.

Мы поселились между селами Иловаткой и Колышкино, а за Волгой, на другом берегу, гремело и пылало – там уже шли бои.
Жили мы в открытой степи – здесь находилась районная больница, куда моего отца, Давида Иосифовича Систера, направили главврачом. Он также работал терапевтом, рентгенологом и хирургом, консультировал коллег в находящемся неподалеку военном госпитале. Медицинское образование отец получил в Карловом университете Праги. Энергичный и волевой человек, никогда не терявший самообладания, он был врачом от Бога.

 Мы эвакуировались вместе с папиной сестрой, ее мужем и младшим сыном, которого в 1942 году призвали в действующую армию, старший сын уже воевал с первых дней войны. Тетя и дядя жили и работали в самой Иловатке. У меня, несмотря на очень малый возраст, тоже были определённые обязанности. Больным требовалось хорошее питание, и в больнице решили, что нужно разводить цыплят, чтобы курятиной и бульоном кормить пациентов. Так в больничном дворе появилось сто маленьких цыплят, желтых, серых и рябых. Цыплятам угрожала естественная опасность – коршуны, которых в степи было множество, и я постоянно оберегала своих пушистых питомцев от этих птиц. К больничной ограде прикрепили железные листы, в которые я должна была бить, завидев коршуна. Теперь мой взор был устремлен в небо: как только появлялась хищная птица, я изо всех сил начинала бить по железным листам, и коршун улетал.
Следует сказать, что мой отец был очень требовательным и к себе, и к подчиненным, был честным и справедливым человеком. Мы жили, как все в то время, как все ели затируху… Ни разу папа не принес мне ни кусочка куриного мяса – всё это предназначалось только больным. При больнице также была бахча, для больных выращивали арбузы. В тех местах с плодородной почвой они росли огромными, круглыми, полосатыми. Весь процесс их роста до появления пузатого шара завораживал моё детское воображение.
 
Однажды в поле, недалеко от нашего дома, приземлился небольшой самолёт. Из него вышли лётчик (потом мы узнали, что его фамилия Айзенберг) и невысокий мужчина в очках, который оказался военным корреспондентом и позже рассказал, что его жена погибла, а дочку не с кем оставить. Мои родители сразу предложили взять девочку в нашу семью на любое время. Я, единственный в том месте ребёнок, была особенно рада: теперь мне было с кем играть. Девочку звали Розочкой, она оказалась моей ровесницей, и мы сразу сдружились. В пятилетнем возрасте девочки играют с куклами. А как быть, если их нет? Надо сделать самим. В ход пошли щепки, на которых рисовались глаза, рот, нос – и «кукла» готова. Эти же игрушки были актёрами кукольного театра и действующими лицами в пьесах, которые мы сами сочиняли, для них мы «варили» еду из листьев и плодов какого-то растения. Наши куклы всегда были сыты в то голодное время.

Военный корреспондент – отец Розы Александр Иолин был очень общительным человеком, интересным рассказчиком. Мне помнится, что он жил в Иловатке, работал в местной газете, а также часто вылетал на задания от газеты «Красная Звезда». Когда появлялась редкая возможность повидаться с дочкой, он приезжал к нам. У нашей семьи сложились с ним очень тёплые отношения.
Однажды Иолин привёз с собой стихотворение «Девочка в степи», которое он написал и посвятил мне. С тех самых пор оно хранится в нашем семейном архиве, написанное карандашом на листе уже давно пожелтевшей от времени бумаги. (Мы приводим лишь последний куплет. – Ред.)

...Разгромим разбойников-фашистов,
Близок час, когда вернется вновь
С папой, с мамой наша Алла Систер
В свой родной, любимый Кишинёв.

К моему семилетию Александр Иолин издал «Приказ Верховного Оптимиста». (Вот его предпоследний пункт. – Ред.)
 
 8-летие Аллы отпраздновать в Кишинёве в кругу родных и друзей.

* * *

В нашем семейном архиве хранится также письмо, которое Александр Иолин прислал маме: «Глубокоуважаемая Евгения Моисеевна! Случилось так, что мы (я и Розочка) пересели посреди дороги и я не успел поблагодарить Вас за то поистине благородное и глубоко человеческое отношение, которое Вы проявили к моей дочке. Только нежное материнское (и притом – еврейское) сердце способно проявить такую ласку и доброту к несчастному ребенку, каковым является в настоящий момент моя дочь. Трудно выразить словами ту теплоту, какую ощутила Розочка в вашем доме. Она не перестаёт бредить хорошей тётей Женей и чудесной Аллочкой <…> Впервые с тех пор, как грянула война и на нас обрушились такие лишения и страдания, она улыбнулась настоящей детской улыбкой…».

После отъезда Розы я снова осталась одна. Меня окружали только взрослые, все они работали и не могли уделять мне внимания. В редкие моменты отдыха сотрудницы больницы, молодые, симпатичные, которые меня любили, а я отвечала им взаимностью, собирались и пели частушки. Весь их репертуар я знала наизусть, помню и сейчас. Тогда я услышала и знаменитую «Катюшу».

Я научилась читать довольно рано, но книг у нас не было. Мама где-то раздобыла и переписала для меня детские стихи, которые я заучивала наизусть. Стихотворение В. Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо» я быстро запомнила. Листик пожелтевшей бумаги, на котором маминым почерком написано это стихотворение, чудом уцелел, я храню его как дорогую реликвию, как память о маме, добрейшем любящем человеке, настоящей «аидише мамэ». Стихотворение «Девочка в степи», которое А. Иолин написал печатными буквами, чтобы нам с Розой легче было читать, я тоже выучила наизусть.

Я всегда находила себе занятия и не скучала. Каждый день надолго уходила гулять. Зимой часами каталась на санях, деревянных с металлическими полозьями, которые кто-то смастерил для меня. С ними я забиралась на горку и спускалась вниз, лихо въезжая прямо в настоящий лес, в котором водились ежи и зайцы, а порой вдалеке мелькали и пробегавшие мимо волки. Однажды появилась другая лесная гостья: к больничной ограде подошла лисица и долго смотрела мне прямо в глаза, потом повернулась и ушла.

 Серая лошадь, Серуха – единственное средство передвижения отца – слушалась только меня. Поэтому я становилась возницей при папе, когда ему необходимо было поехать в райцентр. Часто папа оставался работать в медкомиссии по набору новых солдат, и обратно мы с Серухой возвращались одни. Лошадь дорогу знала и привозила меня прямо в больничный двор. Мне было хорошо и удивительно спокойно на душе. Теперь я понимаю, что это было откликом на гармонию природы. В зимнюю пору снег застилал землю, а ветки деревьев укутывал белыми муфтами. С тех пор я полюбила снежную зиму, узорчатые снежинки, падающие на лицо и одежду, парящие в воздухе, как в волшебной сказке.

Война шла своим чередом, а мои детские занятия – своим. Меня очень увлекало наблюдение за природой, так непохожей на привычную южную, за растениями и животными. Одно время у нас жил ёж, по ночам он появлялся из своего укрытия и, громко топая, ходил по комнате. Как-то я поймала маленького мышонка, глаза у него блестели как две бусинки, он был серый и пушистый. Я его пеленала и кормила божьими коровками, которых он, к удивлению, с удовольствием поедал.
 
Ледоход на великой реке – зрелище незабываемое! До сегодняшнего дня эта картина стоит перед глазами: льдины, сталкиваясь и нагромождаясь одна на другую, плывут по течению, словно большие корабли. А за спиной деревья стоят как великаны, и я чувствую себя такой маленькой в огромном мире. Да еще слышны взрывы, гул самолетов, бомбят Сталинград… На всю жизнь я запомнила бессонную ночь обитателей больницы, когда канонада на другом берегу была особенно мощной: шла решающая битва за Сталинград. Все, кто мог подняться с койки, вышли на большую деревянную веранду, примыкающую к больничному корпусу, стояли и прислушивались. Я понимала: происходит что-то очень важное. Все были напряжены и молчали… Под утро наступила внезапная тишина, и мы поняли: что-то произошло. А потом по радио объявили: в войне наступил решающий перелом. Все ликовали, радовались, поздравляя друг друга.
 
А ведь готовился и запасной вариант. В случае провала битвы на Волге все должны были уйти в лес. Там обустраивались землянки, складывались впрок консервированные продукты. Папу назначили главврачом партизанского отряда. Даже мне сказали, что, возможно, нам придется жить в лесу. К счастью, это осталось только планом...

Мы переехали в Кировоград, поближе к родным краям. В этом городе я окончила первый класс. У меня появилось много друзей, я уже не была одна, как в степи на Волге. Здесь мы встретили День Победы. В конце мая 1945-го вернулись домой в Кишинев. А дальше началась жизнь после войны.

Примечания. Моё настоящее имя Юлия, но дома меня звали Аллой. Так было до поступления в школу. Свое 8-летие, как сказано в «Приказе Великого Оптимиста», я отпраздновала в Кишиневе. Мой двоюродный брат Лев Кацыф, к сожалению, с войны не вернулся, как и младший брат мамы, Хаскель. Алексей Кацыф был ранен, вернулся в Кишинев, окончил мединститут, стал известным врачом, доктором наук.

Родители папы остались в Кишиневе и погибли в гетто в 1941 году.
Летчик Айзенберг, с которым мои родители поддерживали дружеские отношения на протяжении многих лет, после войны жил в Киеве. В 1965 г. я приехала в Киев на конференцию и навестила его. Айзенберг рассказал нам, что Иолины уехали в Палестину. Александр Иолин умер в 1979 году в Израиле. Разыскать Розу мне тогда не удалось.
 
* * *
Публиковать эти заметки я не торопилась, как будто догадывалась, что рано поставила точку. Всю жизнь у меня было чувство, что мы с Розой когда-нибудь встретимся. Я знала, что Александр Иолин уехал в Израиль примерно в 1947 году, и не сомневалась, что он взял с собою дочь. Предположив, что Роза утратила русский язык и сменила фамилию, я никогда не обращалась в программу "Поиск родных". В один из сентябрьских дней 2012 года в моей квартире раздался телефонный звонок. Взяв трубку, я услышала незнакомый женский голос.
– Это Юлия Давидовна Систер?
– Да, а кто говорит?
– Роза Иолина…
Не могу описать те чувства, которые охватили меня. Некоторое время мы не в состоянии были продолжать разговор, слезы текли по моим щекам… Взяв себя в руки, я сказала Розе, что давно её ищу. В разговоре выяснилось, что Александр уехал один, а она осталась в детдоме, где позже её разыскала тётя и отвезла к бабушке. Отца Роза больше никогда не видела. Сложное было время…
 
Александр Иолин участвовал в войне за Независимость Израиля, прошёл непростой путь. В Израиле у него родилась дочь. Когда Роза в 1993 году репатриировалась, она нашла свою младшую сестру. У самой Розы трое детей, семеро внуков и трое правнуков. Но вернемся к телефонному звонку. Продолжая по крупицам собирать сведения об отце, Роза обратила внимание на размещённую в Интернете статью журналистки Б. Кердман «Госпожа генеральный директор», посвящённую мне, где вкратце рассказана и эта давняя история. В справочной службе Роза получила мой номер телефона... И вот состоялась наша долгожданная первая – пока только телефонная – встреча.
 
А вскоре Роза приехала ко мне в гости. Невозможно было не волноваться перед этим событием, но, увидев, наконец, друг друга, мы сразу почувствовали душевное родство, прерванная на многие годы дружба возобновилась. Так мы встретились через 70 лет – на иных землях и координатах, далеко от мест, где прошло наше детство.
 
Юлия СИСТЕР,
Реховот.
 
Впервые опубликовано на сервере "Заграница" при библиотеке Мошкова.
Повторение...

 
Количество просмотров:
1343
Отправить новость другу:
Email получателя:
Ваше имя:
 
Рекомендуем
Обсуждение новости
 
 
© 2000-2024 PRESS обозрение Пишите нам
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "PRESS обозрение" обязательна.
Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.